Интервью с писателем

— Как бы Вы оценили художественную литературу с тоски зрения миссии?

— Точно так же, как и любой другой вид творчества. Человек чувствует свою принадлежность к конкретному делу, то есть к такому роду деятельности, которая приносит людям добро, пользу, правду, помогает им жить и постигать этот мир, ощущая человеческое родство. По сути, это любая профессия. Отличие писателя в том, что он оперирует словом, потому что ему дан такой вот дар. Кем дан? Творцом, Богом. А дальше все зависит от носителя этого дара, грубо говоря, от той емкости, в которой этот дар находится, которая его по-своему окрашивает и формирует. И тогда уже возникает вопрос типа: какая вода может вылиться из грязного кувшина? Известно какая.

Оценивать литературу с чисто миссионерской точки зрения — значит вводить некие причинно-следственные связи не только в само в художественное произведение, но, самое главное, в духовный мир человека. А это большая ошибка, и я по собственному опыту знаю — как только начинаешь выводить в отношении людей какую— либо «правильность», так почти сразу же оказываешься в дураках. Потому что Бог может все!

Я пишу, не пытаясь проповедовать. Понятно, что проповедь напрямую не совместима с художественной литературой, это, скорее, относится к деяниям и подвижничеству. А литература — художество. Слово там обретает другую степень: иносказательную, образную... Проповедь же заботится больше о смысле, чем о красоте речи и действует она на человека совершенно иначе: прямым обличением, призывом, напоминанием о заповедях и т. д.. Хотя возможно и совмещение одного с другим.

Например, в «Братьях Карамазовых» есть замечательные главы — поучения (проповедь) старца Зосимы. Но ведь это же Зосима говорит, а не сам Достоевский. И хотя, конечно, говорит так, как хочет этого автор, но здесь ни в коем случае нельзя отождествлять Зосиму и Достоевского. В этом и отличие художественного произведения от миссионерской проповеди: посмотрите, как резко эти главы отличаются от замечательного художественного стиля всей остальной книги, хотя у них и явно православное содержание.

Более того, считаю неверным и разделение русской классической литературы на православную и неправославную — придется вырезывать и выкраивать маникюрными ножничками, построчно, но кто возьмет на себя такую смелость? Можно утверждать лишь то, что всякая наша классика из одного корня, из одного источника — православного. Православие русской литературы — это, если хотите, традиция, впитанная с молоком матери. Русские писатели воспитывались на христианских, православных ценностях, которые исподволь входили в их душу, мировоззрение, сознание и культуру. Конечно, не все наши классики были в известном смысле православными людьми. Например, И.С. Тургенев: у него были очень сложные отношения с Богом, но как писатель, как русский классик, он никогда бы не состоялся, если бы у него не было несколько поколений православных предков. Тургенев, обладая мощным художественным даром, воспитывался в цельном православном сознании общества, и это сознание (во многом непонятое им) сделало из него великого писателя. Это как воздух, — можно не замечать, но не дышать невозможно.

Существует такое выражение: «душеполезное чтение», от которого, честно говоря, скулы сводит. В действительности, очень трудно понять, что иной раз угодно нашей душе, когда мы выбираем для чтения какую-то книгу. Человек будет всегда искать «себе подобного» и «себе подобие», смотря по тому, чем наполнено его сердце. Если человек находится в Свете — значит он будет искать света, в мятеже — будет искать бури, во мраке — греха и т. д. Что касается миссии... Хочется вспомнить предсмертные пушкинские слова, обращенные к книгам: «Прощайте, друзья...» Тогда вполне допустимо сказать, что миссия книги — быть другом.

— Вы говорите, что нельзя оценивать литературу с миссионерской точки зрения. Но Вы, когда пишете, думаете ли о тех людях, которые не пришли к вере и о том, что на них можно как-то повлиять своим произведением? Какую цель Вы ставите перед собой?

— Нет, в этом смысле я о людях не думаю, каждый человек уникален. Даже в среде православных вижу, насколько все мы разные. Для меня самое главное — не соврать перед Богом, честно передать свое чувство жизни, найти словесный эквивалент времени, правде. Мысли о читателе, безусловно, посещают: как он это может воспринять? Но стараюсь отгонять их, иначе можно остыть, заблудиться и потерять нерв самой речи.

Это совсем не означает, что я равнодушен к читательским отзывам о своих произведениях. Стараешься писать правду, и всегда хочется, чтобы читатель верил тебе. Я знаю, что меня читают, что, конечно, очень меня поддерживает. Но, знаете, однажды задал самому себе вопрос: «А если бы тебя некому было читать, ты бы писал?» И ответил: «Да, все равно писал бы».

А цель у литературы, как и у любого вида искусства, — это поиск Истины в том времени, в котором оказался автор. Истина находится в Библии, точнее говоря, во Христе, а художественная литература занимается только поиском этой Истины и ее отражением в этом времени. Если человеку дан дар слова, то, получив этот дар, он должен писать. Писать честно, не лукавя, а это очень непросто (кстати, даже чисто физически ощущается).

— Если Ваши слова понимать буквально, то получается следующее: есть талант, есть необходимость говорить, есть некая общая цель литературы (поиск истины). Но ведь Вы все равно «просто говорите». А цель Ваших слов — существует ли она? Сознаете ли Вы желание что-то сказать своим произведением?
Вообще, меня восхищает Божественная безграничность художества. Еще до моего крещения меня поразила одна мысль. Мне показали фотографии далекой затерянной речки в Сибири: дикий утес во время заката. Невероятная красота! Я был потрясен: сколько же на земле мест, которые никто не видит, а они изо дня в день блещут такой красотой?! Для кого? Ведь для нас красота становится фактом, только тогда, когда мы ее видим. Но она, оказывается, существует и без нас! Бог настолько упоен красотой творения, что дарит ее всему, даже глуши, безлюдью! Одно из моих любимых мест в книге Иова — когда Бог описывает бегемота (Иов.40,10). Он любуется своим созданием так, словно для Него это верх творения. Он описывает это животное с такими подробностями, с такой любовью, как только может описать бегемота Истинный его Творец... В Библии очень много мест, непревзойденных в чисто художественном, литературном смысле; там есть вершины слова, ни с чем не сравнимые по поэтической мощи и красоте.

Вы не боитесь, что произведения о церковном мире могут стать серьезным препятствием между Вами и нецерковным читателем? Можно ли писать о Церкви так, чтобы это мог прочитать любой?

— Церковной атрибутики я не боюсь, если она нужна, но специально не буду об этом писать. По-моему, ощущение православного мира растворено во всем, так что можно писать о православии и не упоминая молитвы, кадила, крестов... Хотя и не могу заранее сказать: будет или нет в том или ином произведении, над которым я работаю, церковная атрибутика. Просто пишу то, в чем чувствую силу. Если современный читатель не сможет этого принять — его проблемы, но я и не подумаю специально подстраиваться под него.

Да и как я могу представить его? Конкретно? Или количественно? Я верю в слово, и если оно выражено сердцем, то обязательно дойдет и до сердца моего читателя. А если бы я думал, что из-за того, что герой моего произведения, например, помолился, читатель может от меня отойти, то подобными мыслями, думаю, только оскорбил бы читателя.

— Вы говорите о православной культурной традиции как о важной части становления человека. Но когда человек оказывается в другой среде, в ином культурном окружении труднее ли ему воспринимать православие вне контекста культуры, только через богословие? Возникает ли вновь в современном мире православная культура?

— Безусловно возникает. Но пока она не сложилась. Сейчас мы находимся на каком-то новом этапе, Россия еще такого не проходила. Если говорить о литературе, которая расцвела под влиянием православной традиции, то можно увидеть, что уже пушкинская эпоха, по сути, была апогеем, а значит и началом конца нашей традиционной литературы. При всей нашей неизбывной любви, мы не можем назвать приверженцами православия ни Пушкина, ни Лермонтова... Возможно, такими людьми были Гоголь и Достоевский. Многие из наших классиков хоть и не являлись церковными людьми, но они жили и были вскормлены воздухом церковной традиции. Они ее дети. С убыванием в воздухе веры убывало и величие, и классичность русской литературы.

А теперь новый, промежуточный этап. У нас прошел страшный период безбожия. Сначала мы отступили от Бога. В результате охлаждения — революция, отход к неоязычеству, советская власть, огромный сонм мучеников на крови... И вот, на последнем издыхании советской власти, — резкий поворот к вере. Это совершенно иная, нетрадиционная для России ситуация. Нелегко ведь выйти из грязи в князи-то. Нам надо еще дозреть, восстановить потерянное, осознать себя в этой исторической преемственности. Я верю, что русская литература восстановит свои православные корни. Даже и современные виды искусства, например кино, думаю, в конце концов, придут к тому же, иначе опять — «черный квадрат» вместо экрана, вместо картины, вместо книги...

Сегодня есть хорошие, талантливые православные писатели, но их произведения не очень заметны и востребованы, потому что человек существо социальное. То, что на слуху, то он и читает. Здесь, по большей части, работают законы рекламы. Акунина читают во многом потому, что все говорят об Акунине. Когда общество повернется в другую сторону — тогда и будут востребованы другие писатели и другие произведения, тогда о них будут говорить и рекламировать их.

— А как Вы относитесь к творчеству Акунина?

— Я дал себе зарок: никогда не высказываться о других писателях. Но о явлении «Акунин», точнее «Б.Акунин» (а именно так следует читать по замыслу самого Чхартишвили) я все же скажу. Меня удручает тот факт, что в России может существовать интерес к такого рода литературе, для появления которой необходимо одно условие: надо очень сильно ненавидеть и презирать Россию. Мало того, что это профанация нашей истории, но даже по экранизации его романа видно, что это пустая, мертвая проза. Она не дышит. Все его персонажи словно взяты из «Крокодила» советских времен. Для меня совершенно ясно, что это стилистически изощренная издевка над классикой, попытка оболгать русский типаж, и поразительно, как можно не замечать этого. Ладно бы где-нибудь в Африке могли им зачитываться, но нам-то стыдно, ведь читали Тургенева, Лескова, Аксакова, Бунина... Это какое-то культурное и историческое беспамятство. В одной рецензии я прочитал, как восхищаясь Акуниным, рецензент уверял, будто у него на кончике пера сидит чертенок, настолько все увлекательное и легкое, невозможно оторваться, остановиться... Очередной раз «пипл хавает», не сознавая, что с ним играют в весьма серьезную игру.

— Есть много мнений о Ваших работах, но я никогда не слышал, что Максим Яковлев пишет скучно. При этом в Ваших произведениях нет нецензурных выражений, эротических сцен. Вместе с тем, без этих двух вещей сейчас почти невозможно представить себе постмодернистскую литературу. Как Вам при этом удается быть интересным?

— Во-первых, я православный человек, но, думаю, что и не будь я православным, все равно бы к этому не прибегал, потому что все-таки воспитан на той литературе, которая называлась изящной словесностью. И никакой ущербности от этого классика не испытывала, и я не испытывал, когда читал классиков. Ну не ругается Пугачев у Пушкина матом, или Ноздрев у Гоголя, разве эти произведения что-то теряют или скучны?

— Порой кажется, что современному писателю страшновато обойтись без подобных аксессуаров.

— Да это тоже навязано... Когда не хватает духа, люди готовы пойти на все, лишь бы стать интересными, продаваемыми. Это касается постмодернистской литературы, либерального художественного сознания — там все возможно. Постмодернизм целиком держится на форме, а содержания по существу нет, поэтому его основополагающий принцип — главное процесс, а не результат. Писатель, обращающийся к подобным приемам, искажает правду. Правда же никаких других средств для своего выражения в слове не требует. Правда — это высокое понятие, она не сопрягается с матом. А постмодернизм нечто иное, как продавец пустоты, разумеется, не простой пустоты, но замечательно интригующей, захватывающей, в своем роде даже изысканной, с намеками...

То же самое и с эротическими сценами. Чуткий художник понимает, что нельзя в это углубляться, он чует табу... Как раньше крестьяне: ведь на весь род парша пойдет! Человек, который ориентируется в системе ценностей, никогда сознательно не напишет дурного. А откровенно описывать постельную сцену — значит пробуждать в читателе постельные страсти, ради чего? Это уже не литература, все равно что расписаться в собственной беспомощности. Речь идет о сакральных вещах, если писателю сие не ведомо, он попросту профнепригоден.

Беседовали Роман МАХАНЬКОВ и Екатерина ЛИТОВЧЕНКО